В наши дни, когда на глазах изумленного человечества целый народ стремительно деградирует в быдло (по другой версии — возносится к вершинам мирового величия), особенно возрос интерес к проблемам теоретической биологии и эволюции. Люди просто не понимают: как из случайных небольших мутационных изменений постепенно формируется вектор развития, ведущий от червяка к академику Сахарову и потом сразу обратно? Не может быть, чтобы ученые над этим не думали.

Они действительно думали — если не прямо об этом, то, по крайней мере, о смежных вопросах. Возьмем, например, концепцию «обнадеживающих уродов», предложенную генетиком Рихардом Гольдшмитом (ее, кстати, поминал Алексей Цвелик в своем комментарии к нашей статье про что-то там в глазу).

Гольдшмит имел в виду вот что (если сильно упростить): маленькие постепенные изменения не способны создать ничего интересного. Интересное получается из резких внезапных изменений — макромутаций. Это может быть мутация одного из главных генов, определяющих развитие зародыша, в результате которой у него, скажем, вместо одной ноги образуется две. Поскольку главных генов мало и спектр их поломок ограничен, такие уроды должны рождаться не так уж редко. Однако перспектива у них появляется лишь в том случае, если резко изменившиеся условия существования вдруг начинают особо благоприятствовать двуногим. Зато стоит таким условиям появиться — какое-то количество уродов всегда найдется вокруг, и тут они как начнут преуспевать в жизни, шагать семимильными шагами прогресса, обгоняя всех прочих. И кто у нас теперь урод, уже вопрос спорный.

Суть тут в том (и современная «эволюционная биология развития» это подтверждает), что возможных направлений изменения не так уж много и они уже заложены в том, как устроен организм сейчас. Карандаш, скорее всего, сломается поперек и навряд ли расколется вдоль — так он устроен, длинный он. Или вот пример: представьте, что вы разбросали перед детьми кубики «Лего», а через полчаса зашли в комнату и оценили результат. Велика вероятность, что кто-то из детей, какими бы они ни были имбецилами, соединит хоть пару кубиков, вставив штифты в паз. Куда менее вероятно, что дети склеят кубики боковыми гранями или сколотят их гвоздями: в самих кубиках уже заключены наиболее вероятные возможности того, что с ними может сделать слепой случай в лице детей. Точно так же, говорят биологи, уже в ранних одноклеточных организмах таились возможности превращения их в собаку или сколопендру, и они реализовались, когда собаки и сколопендры оказались востребованы*.

Многих так и подмывает распространить эту концепцию на исторические процессы, особенно на Россию, будь то в хорошем смысле или в плохом. Пару лет назад это (в хорошем смысле) проделал Михаил Эпштейн*: в своей статье он предлагает вообразить, что страна Россия со всеми ее странностями как раз и является таким «обнадеживающим уродом» (по Гольдшмиту), за которым будущее.

Философствовать — не мешки ворочать; вряд ли Михаил Эпштейн* сейчас был бы готов подписаться под той статьей без глубокой редактуры. Распространять биологию на общество вообще предприятие рискованное, тотчас получишь под дых от истории. Самые важные качества человека — например, интеллект или альтруизм — похоже, если и зависят от генов, то лишь отчасти. А раз так, то и эволюционировать в общепринятом смысле они не могут.

И вот тут можно вспомнить одного довольно странного ученого, Михаила Шишкина**. Этот человек, балансирующий на грани гениальности и дремучести — разные мнения коллег помещают его по одну или другую строну этой грани — придумал «эпигенетическую теорию эволюции». От идеи «обнадеживающих уродов» она отличается следующим.

Вместо «макромутаций» в ней фигурируют «морфозы» — некие отклонения от нормы, происходящие безо всяких мутаций, просто в силу превратностей жизни. То, что такое бывает, более-менее ясно: вот ведь не найден до сих пор «ген шизофрении» или «ген аутизма», или даже «ген математической гениальности» (есть «гены склонности» к этому, но о них позже). Именно эти «морфозы», по Шишкину**, и являются материалом для эволюции. Это не мутации, а просто один из альтернативных — менее вероятных — путей реализации той же генетической программы, некий люфт в шестеренках.

Морфоз — не ген, и естественный отбор прямо на него повлиять не может. Но может повлиять косвенно. Когда носители морфоза почему-то начинают преуспевать, отбор будет благоприятствовать всем мутациям («малюсеньким шажкам»), повышающим вероятность его реализации. Пока, наконец, из «маловероятного отклонения» он не превратится в «магистральный путь». То есть все мы станем шизофрениками, или аутистами, или на худой конец просто умными, добрыми и бескорыстными созданиями, которые и сейчас почему-то время от времени рождаются на свет, несмотря на неблагоприятную для них обстановку.

Например, я бы хотел увидеть мир, населенный Валериями Ильиничными Новодворскими, да будет земля ей пухом. Только увидеть, не жить в нем — не хочется лишний раз убеждаться в собственной человеческой ущербности. Заметьте: по Шишкину**, для этого не нужны никакие «макромутации», только благоприятствующие условия, потому что мы и так знаем, что такие люди бывают, остается лишь крохотными шажками закрепить морфоз.

Немного жаль, что у нас сейчас совсем другой морфоз закрепляется, и вот это-то уже настоящие уроды безо всяких кавычек и без надежды. Впрочем, тут мы опять впадаем в грех поверхностных биосоциальных аналогий, ну его совсем.

Возможно, эта заметка навела вас на душераздирающие размышления о том, как себя чувствуют носители редких морфозов (в случае тех же аутистов это предлагают называть «ментальными особенностями») в неблагоприятное историческое время. Навела — и слава богу. На самом деле о том, как чувствует себя биологический объект в не свое время, многие из нас за последние полгода узнали очень хорошо. Довольно точное и бесхитростное описание этих чувств можно найти в недавних стихах Орлуши — на случай, если кто-то не понял, что именно мы имели в виду. Но жалеть себя — это уж точно тупиковый морфоз; лучше раздумывать о теоретической биологии.

 

*Приложение:

«Скучный миллиард» оказался веселее, чем все думали

Есть мнение, что эволюционные возможности действительно реализуются немедленно, как только для них складываются подходящие условия. Против этого мнения свидетельствовали некоторые палеонтологические факты; один из них, наиболее впечатляющий, известен как парадокс «скучного миллиарда».

Дело в том, что первоначально в атмосфере Земли почти не было кислорода. Появился он в результате деятельности сине-зеленых водорослей (цианобактерий) в тот момент, когда они научились добывать кислород из воды в процессе фотосинтеза. Произошло это больше двух миллиардов лет назад. Тут, казалось бы, должна была стремительно развиться вся дышащая кислородом флора и фауна планеты... но нет: еще целый миллиард лет биосфера не производила ничего, достойного внимания палеонтологов. Лишь потом возникли всякие ископаемые зверюшки, растения и прочая живность.

Миллиард лет, на минуточку, это очень много: это почти в два раза дольше, чем вся эволюция нынешней биосферы от кембрия до наших дней. Потому миллиард и назвали «скучным», что ничего в это время не происходило. Но почему будущая кислородная жизнь ждала так долго?

В свежайшей работе американских геохимиков предлагается возможный ключ к ответу. Оказывается, накопление кислорода в атмосфере вовсе не было таким уж радостным и бесконфликтным, как все думали. Похоже, в результате деятельности цианобактерий концентрация кислорода и правда достигла 30–40% от нынешнего уровня, но вскоре вновь упала до 0,1% и меньше! Если кислородная жизнь и успела высунуть рога, она тут же по рогам и получила. В следующий миллиард лет с атмосферой планеты творилось черт знает что: концентрации газов то росли, то падали (заметьте, что для существа, не дышащего кислородом, он почти наверняка ядовит, а для тех, кто дышит, необходим позарез, так что ставки в этой русской рулетке были высоки). Это, собственно, объясняет, почему жизнь тупила целый миллиард лет, прежде чем рвануть к вершине эволюции (то есть к вам, о читатель). Не тупила она, а боролась с обстоятельствами.

Эта история учит нас тому, что не надо ничего упрощать. И еще, в некотором противоречии с выводами основного текста статьи, она учит нас, что, прежде чем теоретизировать вокруг биологии, хорошо бы ознакомиться с фактами: они сложнее и разнообразнее, чем мы сейчас можем вообразить.