«Искусство не журналистика»: почему художников перестали вдохновлять протесты

В 2011–2012-м художники вдохновлялись новостями из «Новой газеты» и репортажами телеканала «Дождь», и чуть ли не каждый митинг/арест/законопроект находил отклик в их работах. Они поочередно устраивали перформансы в защиту Pussy Riot*, рисовали портреты Путина и Медведева, которые затем выносили на Болотную площадь или проспект Сахарова, отсиживали десять суток в СИЗО, писали лозунги синей ручкой на простынях (этим, в частности, занимался политический активист Петр Верзилов** на пару с Алексеем Навальным***) и дразнили разъяренных казаков выставками «альтернативных» икон.

С каждым месяцем проекты становились провокационнее, а православные активисты и казачьи патрули — многочисленнее и агрессивнее. И если в начале 2012-го выставки протестного искусства на «Фабрике» и «Артплее» проходили мирно и незаметно, то к концу года посещать подобные мероприятия стало небезопасно.

Что мы наблюдаем летом 2013-го? Главный сторонник протестного искусства Марат Гельман**** уволен с должности директора музея ПЕРММ, в анонсах мероприятий на «Винзаводе» и «Артплее» больше нет слов «политика», «религия», «протест», «Болотная», а художники не стоят с плакатами ни у Кировского суда, ни у ворот колоний, где отбывают срок Алехина и Толоконникова*****. Что произошло с протестным искусством? Ушло в подполье? Подстроилось под цензуру? Или же художники перестали верить в силу протеста? «Сноб» поговорил об этом с кураторами и самими художниками.

Василий Слонов, художник. Серия его работ Welcome! Sochi 2014 послужила поводом для увольнения Марата Гельмана**** с должности директора музея ПЕРММ

Протестное искусство пошло на спад, как и все протестное движение. Это общая тенденция. Если в обществе есть какая-то актуальная тема, она, естественно, мотивирует и художников. А в ситуации, когда побеждает тотальное равнодушие, и художникам становится все равно. Что касается кураторов, они тоже не могут разрабатывать только одну тему. Им это рано или поздно надоест. Все приедается, а искусство — такая сфера, которая постоянно требует чего-то нового.

СМожет быть, кураторы просто боятся цензуры?

Независимым-то кураторам чего бояться? Тот же Марат Гельман**** — я не думаю, что он напуган. Он кем был, тем и остался. Занимается тем, что ему интересно, и не думает: «Ой, мне за это по голове достанется».  

Лично я не актуальный художник. Я не питаюсь политическим планктоном. Мне интереснее социальная жизнь. Моя стратегия — стратегия анекдота. Отстраненное, ироничное отношение ко всему. Я не принимаю близко к сердцу ни Болотную, ни Навального***, ни патриотические движения. Живу своей содержательной жизнью.

СНо ваш проект Welcome! Sochi 2014 очень актуален.

Проект про Сочи актуален, так как это сейчас тема номер один. Но я им начал заниматься еще раньше, чем государство, — с 2007 года. А то, что он стал актуальным, — не моя вина. Моя цель была как-то помочь государству, вдохнуть во все это душу, сделать проект самобытным, интересным, задорным. И, конечно, в сердцах людей это нашло какой-то отклик. Они увидели не просто какую-то официальную картинку, а здоровую самоиронию. Да и Олимпиада — это международное событие. Это как Вторая мировая. И меня интересуют вот такие масштабные события. А Навальный*** — это региональная история. Слишком мелко. Мне хочется масштаба, кубометров каких-то.

Артем Лоскутов, художник, организатор «Монстраций», автор иконы Pussy Riot*

Я бы не сказал, что протестного искусства нет. Те, кто этим раньше занимался, продолжают заниматься. С выставками сложнее. Вот недавний пример: на «Белых ночах» в Перми готовился проект «Occupy Пермь» — согласованный оккупай в музейной обстановке, — и наша задача была в том, чтобы заполнить это пространство абсурдными лозунгами с «Монстрации». Кончилось это все тем, что Гельмана**** уволили, а «Occupy Пермь» запретили — наш проект стал четвертым, который был снят с программы. Так что сложность с организаторами и кураторами, безусловно, есть. Такое ощущение, что все лишний раз пытаются перестраховаться и ничего не показать.

ССудебные разбирательства по поводу вашей иконы до сих пор продолжаются.

Самое интересное в том, что эта акция изначально не оценивалась нами как что-то экстремальное. Но она спровоцировала несколько административных дел, которые идут-идут, и конца им не видно. Вот соберемся мы еще раз сделать что-то подобное — не будем оценивать это как провокацию, как шаг против государства, как что-то незаконное, а получится то же самое. Меня это не то что останавливает, но все равно грустно, что в нашей стране все так происходит.

Я слышал, что проблемы с цензурой возникли сейчас у Московской биеннале — там до сих пор не вывешен полный список участников. Говорят, там идут торги за то, кто может участвовать, а кто нет. Какие-то проекты государство хочет снять, а кураторы сопротивляются, и поэтому не вывешиваются списки. Что останется с такими темпами от современного искусства — непонятно. Какая уж тут жизнь, какое искусство?

Иосиф Бакштейн, искусствовед, куратор, комиссар V Московской биеннале современного искусства

Художники по-прежнему интересуются политикой. Для многих это уже стало частью творчества: они реагируют не только на какие-то конкретные политические события, сколько на всю современную неолиберальную общественную философию. Это уже политизированность самой художественной ментальности.

К политическому искусству как к жанру я безразличен. Мне интересны сами произведения. Если в художественном отношении они состоятельны, если это интересная метафора, какая-то концепция, то работа может быть политизирована, а может быть абсолютно аполитична — дело не в этом. Практика показывает, что использование художественной формы для раскрытия политических тем не всегда дает положительный результат — даже у самого политически ангажированного зрителя это не вызывает гарантированного интереса.

СБудут ли представлены политические работы на предстоящей биеннале?

На биеннале есть работы, которые как-то реагируют на политическую ситуацию, но для художника важна не реакция на какие-то политические события, а встраивание элементов политической философии в свои художественные концепции.

СГоворят, что у куратора возникли проблемы с цензурой.

Никакого специального отсева участников не было. Были какие-то разговоры с художниками, но это все дело куратора. Отбирает проекты сама Катрин де Зегер. Поэтому цензуры никакой у нас нет.

Татьяна Волкова, искусствовед, организатор фестиваля активистского искусства «Медиа Удар»

Большинство арт-институций совершенно исключили из сферы своих интересов политические темы или сфокусировались на работе с западными художниками. Современная ситуация в России также приводит многих кураторов и художников к самоцензуре. Но это все же не относится к художникам-активистам, чьи работы направлены не на арт-систему, а на общество. Медиатехнологии сегодня позволяют авторам работать вне арт-институций, устраивая разные офлайн- и онлайн-события, создавая собственные, независимые формы существования.

С«Медиа Удар» проводится в рамках Московской биеннале современного искусства. Вы чувствуете какое-то давление со стороны кураторов?

В финансовом отношении и в отношении контента наш фестиваль абсолютно независимый. Биеннале никогда не вмешивается в то, как мы отбираем материалы спецпроектов, и не помогает деньгами или площадками.

Александр Савко, художник. В 2012-м его картина «Нагорная проповедь» с изображением Микки-Мауса в образе Христа была признана экстремистской

Прошлогоднее увлечение художников протестным искусством было лишь погоней за славой. Да и делалось все это довольно примитивными методами. Как говорится, кусочек карбида очень быстро растворился в воде и перестал бурлить. У кого был больший интеллектуальный запас, те стали делать более изощренные и кропотливые работы, а вот эти однодневки быстро исчерпали себя и ушли.

То, что было со мной и Микки-Маусом, не является единым целым с последующими скандалами — Pussy Riot*, протестами и т. д. Потому что мой замысел был совсем другой: во-первых, была использована старая работа, которой уже около 20 лет. И там речь шла о подмене понятий в условиях новой потребительской цивилизации — о замене истинных ценностей сиюминутными медийными мультяшными персонажами, которые стали олицетворением новых идеологий и религии. В этом и есть ирония, что работу осудили за старые грехи — она не вписалась в новое время. В этом ее прегрешение.

СУсилилась ли цензура по сравнению с 80-ми и 90-ми?

Цензуры стало вроде больше, но цензура эта смехотворная. Такое ощущение, что все хотят нарваться на консервативные государственные препоны, чтобы создать себе ореол мученичества. Тогда, в 80-е и 90-е были более кондовые условия. И проекты были более изощренные и иносказательные, так как все работали с двумя смыслами. А сейчас это все настолько прямолинейно, что уже нет ни подтекста, ни скрытого смысла. Есть только залихватские попытки удара, взрыва, чтобы моментально попасть на страницы журналов и экраны телевизоров.

Герман Виноградов, художник, музыкант, в 2012-м активно выступал в защиту Pussy Riot*

Я не считаю, что у художников должна быть мотивация, связанная с фестивалями и выставками или их закрытием. У каждого должна быть своя личная мотивация. Раньше о политическом искусстве никто не говорил, а потом из-за репрессий властей все это всплыло. Ведь власти на самом деле сами спровоцировали протестное искусство.

А сейчас протестное искусство превратилось в чистый протест. Художники задали тон, пробудили сознание людей. Как это часто бывает, художники осваивают какую-то территорию, допустим, «Артстрелку» или «Красный Октябрь», и потом там уже начинается другая жизнь. А художники уходят на новую территорию и обустраивают уже ее. Начиная с перестройки, художники и музыканты задавали тон, а потом уже люди, проснувшись, начинали жить нормальной жизнью и требовать свои права. Искусство формирует идеи, а реализуются они все на площадях.

Арсений Жиляев, художник, куратор, лауреат ежегодной премии «Инновация»

Когда твои товарищи в тюрьме, не очень понятно, как можно заниматься искусством и каким оно должно быть. Искусство все же не журналистика, здесь не может быть просто горячих тем, которые надо обязательно показать. Оно живет в иной темпоральности. То, что хорошо для политики и активизма, не обязательно хорошо для искусства, и наоборот. Pussy Riot* сидят в тюрьме, о них говорит весь мир, тысячи людей борются за их освобождение. Значит ли это, что они по определению делают хорошее искусство? Очевидно, что сейчас все ждут искусства, связанного с ЛГБТ-проблематикой из России. Но у нас его почти нет.

Сейчас я продолжаю делать проекты, у которых есть некий образовательный и просветительский потенциал. К началу октября готовлю персональную выставку под названием «Спаси свет». Название взято из кампании поддержки политзэков и, в частности, Володи Акименкова, слепнущего в СИЗО. Этот проект — довольно пессимистичное рассуждение о возможностях повлиять на ситуацию с репрессиями с территории искусства. В начале года будет выставка в Париже «Новые пути в направлении объекта. Из России с любовью». В ней так или иначе затрагивается та же тема.

России сейчас, как мне кажется, нужны не очередные скандалы и громкие новостные заголовки, а тихая и кропотливая работа по выстраиванию новой демократической культуры. Такое искусство менее заметно, но без него мы не двинемся дальше пустых лозунгов и насилия. На суд Pussy Riot* или приговор Навальному*** приходят тысячи людей, о них думают, им пытаются помочь. Но десятки невинных людей тоже сидят за решеткой, и ведь им помощь нужна в еще большей степени, чем людям с первых полос газет.

Петр Павленский, художник, автор нашумевших перформансов с колючей проволокой у здания петербургского ЗАГСа и зашиванием рта в защиту Pussy Riot*

Говорить об упадке политического искусства слишком рано, ведь оно напрямую зависит от политического климата: чем сложнее ситуация в регионе, тем больше новых форм искусства там может зародиться. Проблема может заключаться в том, что сам по себе этот вид деятельности достаточно трудоемкий, постоянно необходимо сохранять баланс между искусством и политикой, между художественной практикой и активизмом. Для приверженцев «комфортного» искусства оно кажется слишком опасным, прямым и политизированным, а для активистов — слишком сложным для восприятия и неоправданным по соразмерности риска и практической пользы. Поэтому для реализации аутентичного произведения достаточно сложно найти необходимую поддержку. А после того, как такое произведение состоялось, начинают накатывать волны реакции, одной из которых является желание различных институций современного искусства втиснуть это явление в удобные для себя рамки — начать совместное производство новых политически лоботомированных проектов. Попасться в ловушку такой нейтрализации гораздо страшнее, чем подвергнуться давлению правоохранительных органов.

Многие галереи и музеи сейчас не в состоянии взаимодействовать с политическим искусством. Они управляются менеджерами, а менеджеры и директора находятся под надзором контролирующих инстанций и руководствуются исключительно соображениями трусости — заботятся о сохранении своего оклада и рабочего места.

Проблема скорее не в моде или вдохновении, а в небольшом количестве людей, занимающихся этим жанром. А это является прямым следствием образования в сфере искусства, которое направлено на то, чтобы дрессировать гомогенную массу послушных художников. Результат такой дрессировки — армия «удобных» художников, которые, как цирковые собаки, готовы ради галочки в резюме производить кубометры визуального мусора, соответствующего всем необходимым государственным и идеологическим стандартам.