Наши колумнисты
Андрей Наврозов
Андрей Наврозов: Гамлет, с вещами
Иногда бывает, что общество создается опасностями, которые оно себе создает — и с которыми оно состоит в спиритической связи, как Гамлет, принц Датский, с тенью. Еще чаще интеллектуальная жизнь общества определяется рожденными в нем правдолюбцами, бунтарями и лишенцами наподобие Гамлета
Русская литература позапрошлого столетия полнится фигурами гамлетовского толка, и даже в кухонном дыму советских 60-х то и дело маячит образ великого оригинала, которого противоестественные страсти соотечественников лишили родины и разума.
В конце 60-х мы жили на даче в одном из наших доморощенных Эльсиноров, по адресу: поселок Московский писатель, ул. Маяковского, д. 4. Я учил английский, причем отец настоял, чтобы я начал со знаменитых монологов. Голосом Гамлета с граммофонной пластинки говорил Лоуренс Оливье, и хотя в то время я не знал таких выражений, как «трагедия интеллигентного человека», меня поразил аристократизм, с которым актер претворял язык — в язык личности. Оливье, конечно же, был англичанин, но пластинка была американской.
В ту пору для приезжавших к родителям в гости и принимаемых ими на широкую ногу знакомых Америка была тем, чем для развязки шекспировского сюжета служила Норвегия, с президентом Никсоном в роли отважного Фортинбраса и войной во Вьетнаме в роли завоевания им Польши в середине пьесы. И, в самом деле, в начале 70-х, когда еще не выяснилось, что шекспировской Норвегии не суждено завоевать ни Польшу, ни тем более родную Данию, а лишь ретироваться да утереть батистовым платочком тоталитарный плевок, отец получил скрепленное сургучной с атласными ленточками печатью приглашение от госсекретаря президента Соединенных Штатов перебраться из Эльсинора в гегемон свободы. Подобной развязке, именуемой педантами «deus ex machinа», мог бы позавидовать сам Бард.
- Фото: Саша Гусов
Не было ничего важнее, казалось, для наших гостей, чем во всеуслышанье провозглашенная Америкой монополия на свободу. Иначе, на что же надежда в нашем проклятом королевстве? Отец, переводивший на английский в 80 областях, от Пришвина до ядерной физики, причем с учетом региональных различий аудитории от Великобритании до Новой Зеландии, перенастроил свой «дефолтный» английский с британского, изначального языка его внутренней эмиграции, на американский. Мы слушали «Голос Америки», а не «Би-би-си». Когда к нам во Внуково приезжали американские журналисты, отец истязал их силлогизмами в защиту американской внешней политики, и однажды довел одного из них, усатого, помнится, мужчину, до истерических слез женщины, уличенной в адюльтере.
Вопрос культуры, однако, оставался открытым. Для интересного застолья московским гостям вполне хватало новостей отечественной литературы, ибо, опять-таки благодаря провиденциальному вмешательству дальновидных норвежцев, с недавнего времени в Эльсинор стало возвращаться интеллектуальное наследие нашего собственного ХХ века, от Мандельштама до Розанова. Чего только тут не было! И мемуары, и письма, и новые варианты — и с каким заслуженным благоговением все это доставалось, читалось, обсуждалось! Что же касается новостей западной и, в первую очередь, американской литературы, тут просто руки не доходили. Но не только в этом, конечно, было дело. В 1968 году даже самое робкое предположение, что в ХХ веке на Западе ничего подобного нашей литературе нет, прозвучало бы как откровеннейшее кощунство. То есть как это, нет? Ядерные боеголовки есть, дамы в соболях есть, Пикассо есть, а литературы нет? А как же... Конрад?
Ну, Конрад, положим, сказать никому бы в голову не пришло, но Хемингуэй или Джойс говорили, и все собравшиеся за столом принимали это всерьез, будто и в самом деле Хемингуэй — Платонов, а Джойс — чета Мандельштаму. В какой-то мере это соответствовало благонамеренным разговорам отошедшей эпохи о нацменах, дескать, да, у нас — Пастернак, а у них — Джамбул, талант в нашей стране распределен равномерно, каждому — по потребностям, от каждого — по труду. А когда выяснилось, что Хемингуэй — в лучшем случае ранний Шолохов, а Джойс — чета разве что Введенскому, только без остроумия последнего, было уже поздно, ибо к тому времени мы жили в Нью-Йорке.
Но еретиков у нас во Внуково привечали, и некоторые из них не то чтобы кощунствовали, но, во всяком случае, сомневались, отказываясь принимать на веру весть о позднейших чудесах западной литературы вообще и американской в частности. Особенно уязвимым местом была поэзия. Сегодня, выпади мне шанс защищать эту пядь западной земли, я бы вооружился дюжиной имен в англоязычной поэзии за истекшее столетие, скажем, с 1880 года по 1980 год, от Эмили Дикинсон до Чарльза Каузли. Но кто в ту пору их знал? Даже Рильке не знали, в него, скорей, верили — как верят иконе, чья чудотворность была хоть раз засвидетельствована, в данном случае Пастернаком и Цветаевой. Непревзойденные переводы из Рильке Александром Биском, буквально сгоревшим в эмиграции — во время пожара в нью-йоркском отеле, я открыл для себя много позже:
Они — с усталыми устами,
Застыли в начатом стихе,
И в их мечты вплелась с веками
Тоска — как будто о грехе.
И вот, чтобы отражать нападки застольных еретиков на западную культуру новейшего времени, отец вооружился Элиотом. С этой целью он перевел «Пруфрока» и читал его вслух гостям, зная, что поэма будет действовать на их подсознание как своего рода реакция Вассермана. Если Гамлет присутствует, то есть и соответственная культура, а если одно бахвальство да верлибр, то этот ваш Томас Стернз Элиот, Лев Андреич, — еще один деревенский миф о столичной жизни. Еще один Рильке, в чей гений нам ничего и не остается, как верить, по той простой причине, что боеголовки в Америке — ядерные, девушки — отзывчивые, а живописцы — хромовые, не в пример нашим, кирзовым...
Гости ахали. Если Гамлет еще жив, еще возможен на Западе, в западную культуру можно продолжать верить. «Перевод не сохранился, — сожалея о потере, записал я через много лет в дневник, — но я запомнил, видимо, на всю жизнь, как странно звучит слово "пломбир" в родительном падеже, по-пастернаковски, что ли...»
- Фото: Саша Гусов
С появления в моем личном деле американского госсекретаря, подобно неутомимому Фортинбрасу из шекспировской сюжетной машины, к концу 80-х прошло без малого 20 лет. Живя в Кембридже и продолжая размышлять о том, что было пищей для застолий моей юности, я решил попробовать сделать мой собственный перевод стихотворения. Перевод был напечатан Натальей Горбаневской в том далеком, зарубежном «Континенте», который, как Атлантида, впоследствии скользнул вглубь возмущенных глобальным потеплением вод.
Знаменитое английское стихотворение, название которого я перевел как «Романс Альфреда Пруфрока» — единственное «знаменитое английское стихотворение» ХХ века на уровне того, что ХХ век в России определил как поэзия. Отдельной книжкой «Пруфрок» вышел в 1917 году, когда Элиоту было 29 лет. Пастернак, его современник, в этом возрасте уже написал почти все, вошедшее в четыре книги стихов, и впал к 1920-му, а его 30-му году, в семилетний, как он потом писал, «период нравственной спячки». Тем не менее, в становлении американского поэта, эмигрировавшего в Англию, «Пруфрок» сыграл ту же роль, что «Сестра моя — жизнь» для Пастернака.
С точки зрения России лета 1917 года, которой я все еще живу, «Пруфрок» — это не только не сборник «Сестра моя — жизнь», это даже не все стихотворение, а, скажем, лишь две его самые слабые строчки:
Но люди в брелоках высоко брюзгливы
И вежливо жалят, как змеи в овсе.
В них, кстати, и суть пруфроковского миропонимания. Но как легко их представить на устах Гамлета, в чтении бесподобного Оливье! Значит, Гамлет — жив? Значит, Запад — жив?
- Фото: Саша Гусов
Эпиграф к поэме взят Элиотом из «Ада» Данте: «Когда б я знал, что моему рассказу внимает тот, кто вновь увидит свет...». Это в переводе Лозинского, которому Пастернак писал: «Больно за Вас, когда сумасшедший старик снова тащит Вас в пустыню». Эпиграф я в своем переводе опускаю, считая его изначальным пятнышком той коррозии школярства, которая впоследствии разъела Элиота как поэта, украсив его поздние стихи узором эпиграфов и вставок на языках, которыми он или не владел, или владел, как школьник.
Романс Альфреда Пруфрока
Давай пойдем гулять с тобой вдвоем,
Когда весенних сумерек объем
Преувеличен, как сквозь слезы;
Пойдем гулять по улицам безлюдным,
Под бормотаньем чудным,
Как бред больного под наркозом;
По площадям с гнилой соломой,
По переулкам бесконечным,
Как разговоры с сумасшедшим
Об отступлении к основному...
Не спрашивай куда, не в этом суть:
Зайдем на огонек к кому-нибудь.
Женщины тепличнее флердоранжа
Рассуждают о Микельанже.
Кудрявый дым полез тереться мордой об оконный переплет,
Кудрявый чад полез чесаться боком об оконный переплет,
Лизнул кислотным языком фабричной пыли,
Понюхав сажи, лужей ослеплен,
Упал на мостовую, обессилев,
Поежился и, видя, что октябрьский вечер росен,
Уснул, забившись в угол, словно в осень.
Воистину грядет и та пора,
Когда кудрявый дым взовьется стройно
По улицам, деревьям и домам...
Воистину, я говорю, и нам пора
Кривить лицо для встречи с посторонним;
Пора кровопролитья и творенья
Рукам, кладущим как на блюдечко вопрос
Обыденный, как баночка варенья;
Пора тебе, и мне, и нам,
Пора открытий и наитий,
И откровений, и событий,
Ежевечерних чаепитий.
Женщины тепличнее флердоранжа
Рассуждают о Микельанже.
Воистину, воистину пора
Спросить себя: «Посмею ли? Осмелюсь?»
Пора спуститься вниз (собравшаяся челядь
Отметит, что залысина — не прелесть:
«Он жутко постарел!»),
Надев костюм, хоть скромный, но хороший,
Роскошный галстук, в крошечный горошек
(Заметят: «Как он страшно похудел!»),
За порцией хрустального пломбира
Заговорить о сотворении мира...
Это мгновение — удел
Ежевечерних дум и дел.
Я изучил, как перечень досад,
Все эти утра, дни, и вечера,
Исчéрпав жизнь ложечкой десертной,
И эти замирающие голоса
За музыкою тающей бессмертно.
Так что же мне сказать?
Я знаю досконально, как глаза
Пронзительные, как фальшивость тона,
Прикалывают, словно указав
На дверь, как экспонат к картону.
Так как же мне начать?
Куда деть этих дней и дел остатки?
Я знаю в совершенстве этих рук
В брелоках обнаженный строгий мрамор
(Хоть в свете ламп и виден легкий пух!) —
Не от духов ли запаха я замер? —
Рук, принимающих в гостиной шаль из рук,
Подать готовых шаль в гостиной даме.
Так что же мне сказать?
Так как же мне начать?
Сказать: «Я в сумерках ходил по переулкам,
Где едкий дым клубится из дверей
Людей, курящих в майках беспрестанно»?
Я острыми когтями лучше стану,
Скребущими по дну немого океана.
А вечер, вечер, как он сладко спит!
Расправлен пальцами, как пряжа,
Может, устал? уснул? убит?
Разглажен, в темноту наряжен.
Так стóит ли, от чая до зефира,
Нам наблюдать исповедимость мира?
Хоть и постился я, хоть и молился,
Хоть и присутствовал, когда внесли на блюде
Мою (слегка плешивистую) голову,
Я не пророк — а это просто люди.
О, как мое величие качнулось,
Как вечный половой подал пальто, нахмурясь,
Как холодно.
Но стоило ли бы, без промедлений всяких,
За чаем, за зефиром, за фарфором,
За мармеладом и за разговором,
Так стоило ли бы, без обиняков,
Мысль оборвать и кончить резким спором,
Скомкать Вселенную в послушный шар
И покатить им быстро к основному,
Сказав «я — Лазарь, я — воскресшая душа,
Я все вам расскажу, и все с изнóва» –
Чтобы под блеск десертного ножа
Понять, что хочется совсем иного?
Так стоило ли бы, без всяких промедлений,
Без споров, оговорок, прений,
После закатов, рос, туманов,
После шарад, калош, романов,
И остального?
Так как же рассказать все снова?
Представь себе, как в фонаре волшебном,
Сплетенье нервов на экране:
Так стоило ли бы, как шарик хлебный,
Катать вопрос по хрупким граням? —
Чтобы под тонкий звук стекла
Понять, что жизнь протекла.
Я не принц Гамлет, мне уж им не стать,
Хоть при дворе, со званием вельможным,
Мне довелось немало сцен сыграть:
То в ухо нашептать, то осторожно
Подсыпать яду, приоткрыть окошко,
Разведать, вынюхать, соврать,
Уверить в чувствах, шаркнуть ножкой...
Велеречив, чуть туповат,
А иногда и вовсе — Фат.
Да, я старею... я старею...
Вот и пальто уже не греет.
К лицу ли мне пробор? Съесть ли мне сливу?
Я надену белый костюм и пройдусь по пляжу.
Там, я слышал, русалки поют красиво.
Мне эту милость они навряд ли окажут.
Но вдруг я увидел их, в пепле волн,
С янтарем в волосах русалочий сонм,
В разверзнутых нечаянной зарницей
Чертогах вод, где вечный сон нам снится,
Пока нас не пробудят смертной песней,
Пока мы не очнемся и исчезнем.
Комментарии
и снова в скобках
(вот что странно (я, опять же, про поляризацию). Глубокоуважаемые снобы поделились (как-то подозрительно четко) на две группы. Одним нравятся (с литературной точки зрения) тексты глубокоуважаемого господина Наврозова, и не нравится критика в адрес этого самого глубокоуважаемого господина Навзорова со стороны глубокоуважаемого господина Никольского (излишней видится и неуместной). Другим - ровно наоброт: Никольский глубокоуважаемый, допустим, представляется человеком дельным и здорово пишущим (и, соответственно, совершенно напрасно обруганным), а глубокоуважаемый господин Навзоров - отнюдь. К лицу ли снобам такой автоматизм? Почему бы какому-нибудь отдельно взятому снобу не обрадоваться одновременно и текстам господина Наврозова, и комментариям господина Никольского? Или наоборот, не отвергнуть их обоих (обоих, к примеру, ругая маниакальными занудами, а не кого-то, скажем, одного?). Неужели истина на этот раз не посередине, как это обычно бывает, а прямо-таки либо на стороне господина Наврозова, либо Никольского (глубокоуважаемого)
Ирина, позволю себе Вам ответить.Тексты Никольского меня поначалу позабавили своей живостью и оригинальностью. Но ни то, ни другое нельзя штамповать - это не стиль, а имитация стиля. А в имитации мне тесно. Все дело - в чувстве меры.
И если "каждый пишет, как он дышит", то иногда лучше просто задержать дыхание.
Ирина, мне кажется это совершенно нормально. Людям, которым не интересны эти тексты, нечего писать, людям которым нравятся обе стороны сложно писать, дабы не обидеть одну из сторон. Мне вот как раз чужды оба выше названых господина. Я скорее на стороне г-жи Плехановой, которая мне видится несколько отдельно от г-на Никольского. И я следил за их полемикой с чисто академическим интересом, если так можно сказать. Меня только покоробило проявление обычного бытового хамства с одной из сторон, хотя и прикрытого красивыми словесами.
Конечно, я отдельно. "Маска, кто ты"?
Рассказывают, что в послевоенной Одессе, где хамы размножились немеряно и обижали людей и днём и, особенно, ночью, от них смогли избавиться в недельный срок. Главнокомандующий приказал военным ночью переодеваться в гражданскую одежду и всех «нападающих хищников хамов» беззастенчиво отстреливать. Люди в городе на длительное время перешли в состояние спокойной жизни и самочувствия.
"Писателю необходима такая же отвага, как солдату: первый должен так же мало думать о критиках, как второй — о госпитале" Стендаль
У меня НИ К ЧЬИМ текстам претензий нет. Только к хамству. Что-то мне может нравится больше, что-то меньше, но все имеет право на существование. Кроме хамства. Не вижу причины не обсуждать достоинства и недостатки текстов. Не людей.
Хамство - точка отсчета
Я с присущей мне педантичьностью, перечитала все блоги Андрея чтобы определить когда же наметился перелом в ваших отношениях
6-го января ты назвала Андрея "милым", а после этого в обсуждении его колонок не участвовала.
Мое исследование привело все к отправной точке - вот этому высказыванию Андрея:
"Леда, помните новое платье короля? Его не видит лишь дурак, или тот, кто занимает общественное положение, несоответствующее его способностям. Так вот, "это ко всем женщинам" НЕ относится. Только к дурам вроде Бель де Жур, и к журналам вроде Татлера"
Уважаемый Андрей, убедительно прошу Вас извиниться перед Ледой за это высказывание. Во-первых, оно действительно было чрезвычайно резким и неоправданным. Во-вторых, нам всем станет легче если feud "Леда vs. Наврозов" закончиться на хорошей ноте.
«Подумайте, как я могу вызвать его на дуэль? Это все равно что драться с извозчиком, обдавшим меня грязью. Лучше поскорее переодеться». Пушкин
И сказал: проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих «Мы овладеваем более высоким стилем спора. Спор без фактов. Спор на темпераменте. Спор, переходящий от голословного утверждения на личность партнера… Поведение в споре должно быть простым: не слушать собеседника, а разглядывать его или напевать, глядя в глаза. В самый острый момент попросить документ, сверить прописку, попросить характеристику с места работы, легко перейти на "ты", сказать: "А вот это не твоего собачьего ума дело", и ваш партнер смягчится, как ошпаренный» Спутать хамство с юмором элементарно. Это чувствуют читатели колонок, не всегда понимающие, еще смеяться или уже закрыть для себя тему. Хамство бытовое и хамство трамвайное все мы более-менее четко ощущаем. Сложнее, когда дело касается более тонких сфер. Что считать хамством, например, в живописи, на сцене или в колонке Сноба? Известно, как трудно это понятие перевести или истолковать. Его тонкая, эфирная сущность ускользает от определений. Оно из разряда «чувствую, а объяснить не могу», как вообще большинство базовых понятий: любовь, жизнь, нравственность, цельность, культура, пошлость, роскошь или искусство. О хамстве говорить ужасно сложно. И дело не только в опасении впасть в дидактику. Бывает непросто отличить хамство от художественных средств. Ясно, что публику надо оглушить, покорить, взять в оборот. Не всегда ясно, где кончается творческое дерзание и эпатаж и начинается хамство. И когда оно начинает подменять собой драматургию, аргументацию в полемике, остроту в шутках. Бернард Шоу как-то заметил, что некоторые разделяют мнение, что секрет успеха в необходимости обидеть как можно больше людей. Трудно спорить — пришлось бы для начала определять, что такое чувство юмора, какова природа смешного, чем конкретно отличается остроумие от остракизма. А это все тоже из разряда трудноопределяемого. Эпатаж – это поиск идентификации. Хамство же – признание поражения, отягощённое нежеланием это признавать. Для самовыражения и самоутверждения вовсе не нужно эпатировать публику хамством. Хамство - это намеренный переход личных границ или просто отказ их учитывать. Чем выше образование, тем больше возможностей сделать хамство тоньше и возвести его почти в искусство. Чем выше культура, тем меньше желаний это делать. Эпатаж - форма подачи, хамство же - состояние души. Но причины, побуждающие хамить не так интересны, как причины, вынуждающие это сносить. Наверное, у кого-то такой прочный наружный слой, что легкое похамливание для них вообще незаметно, а интенсивное ощущается как массаж. Но не все же такие. Большинство из нас к хамству очень даже чувствительны и в трамвае реагировали бы на него совсем иначе. Вполне логично предположить, что читатели подсознательно воспринимают ведущих как вышестоящих. От колумниста ведь зависит очень многое. На момент когда он является Автором колонки, он капитан во время плавания — власть. И все ему позволено.
Ну и главное. Непонятно, как вообще с хамством быть.
Оно вызывает шок. Оторопь. Вышибает из колеи. Заставляет глупо улыбаться, не верить своим ушам. «Хамство тем и отличается от грубости, наглости и нахальства, что оно непобедимо, что с ним невозможно бороться, что перед ним можно только отступить», — говорит Довлатов.
__________________________________
Хамство - искусство или непозволительное хамство? Подробно здесь - http://www.snob.ru/profile/blog/8122/12789
Реагировать на хамство медийное, особенно шутейное, обидой или возмущением считается дурным тоном. Не можешь парировать тем же — смейся. Считай за шутку. Покажи, что чувство юмора у тебя есть — хотя бы в пассиве.
А если вполне можешь? Но надо ли?
Не все с этим согласятся. Многие даже среди психологов считают, что хамству следует давать отпор. Твердо парировать. Отвечать в том же духе. Не совсем, правда, ясно, в чем тут отпор: ты, наоборот, умножаешь хамство, спускаясь на уровень хамящего. И кто знает, где вы оба остановитесь.
«Мужественный человек не стерпит оскорбления, а благородный человек не нанесет его».
В понимании библейском хамство — проявление, скажем так, крайнего неуважения меньшим большего (сыном — отца, тварью — Творца). Напротив, для писателя Довлатова, рассматривающего явление в контексте отношений государства и индивида, «хамство — это всегда “сверху вниз”, это всегда “от сильного к слабому”».
Леда, очень Вас прошу, перестаньте навязываться ко мне во враги.
Вы обвиняете меня в хамстве. Я невиновен, но не исключаю возможность, что рано или поздно Вам удастся меня спровоцировать.
Ваше обвинение в хамстве - не что иное, как попытка втереться ко мне во враги. Она жалка и абсурдна. У меня с Вами нет общей почвы, на которой мы могли бы враждовать.
Лично против Вас я ничего не имею. Меня лишь огрочает и раздражает упорство, с которым Вы отказываетесь понять, что я прошу пишущих комментарии на мои статьи соблюдать некие пропорции, не захламляя блог мало относящимися к теме наблюдениями.
Вопрос, как я Вам уже писал, в их длине и количестве. Я предпочел бы, чтобы Вы меня обругали матерными словами, если Вам так будет угодно, но кратко - вместо того, чтобы вставить в блог, скажем, тетрадь Ваших детских воспоминаний о любимой кошке.
Безусловно, действовать наперекор этой просьбе - Ваше право. Но зачем вы хотите разрушить то, что мне хотелось бы здесь построить? Зачем? И удивительно ли, что меня раздражает неуемность, с которой Вы действуете?
Есть тип ребенка, который, видя как другой спокойно сидит в углу и играет в кубики, непременно подойдет и все разбросает. Опять Вас спрашиваю: Зачем?
Я считаю, что есть на свете вещи, провоцирующие на хамство: настырность, навязчивость, панибратство. Искренне прошу Вас: не провоцируйте меня.
Повторяю, я ничего не имею против Вас и Ваших выступлений в комментариях к моим колонкам. Но убедительно прошу при этом соблюдать те правила дискусии, которые мне, как автору, кажутся конструктивными.
Повторяю, отказать мне в этом - Ваше "право". Но ведь и мое "право" - Вам хамить. Так давайте же постараемся пользоваться не нашими "правами", а нашими чувствами о том, что хорошо, а что - скверно.
Человек не может быть слишком разборчив в выборе своих врагов.
Cвоим врагом я считаю лишь хамство. А Вы выступили его представителем.
Прошу Вас , дабы не засорять сей эфир, прислать мне в личную почту тот мой комментарий, который Вы называете "детскими воспоминаниями о любимой кошке"
Ваше право хамить Вы уже давно реализуете.
Как это, а я что же?
Перефразирую Ларису Бородину выступившую с подобным же дуализмом на блоге Елизарова:
Спасибо, Господин Наврозов. Хорошо пишете. И Никольский мне понравился.
Меня терзают смутные сомненья (с)
Должен сказать что меня, как новичка терзают все те же смутные сомнения
что терзают и глубокоуважаемую г-жу Стрельникову (тоже, кажется, новичка). И даже дело тут не в том что как-то вдруг мнения поляризовались, хотя в популяциях подобных этой подобных поляризаций обычно не происходит.
Тут дело в очень необычной позиции которую выражают многие "защитники" глубокоуважаемого г-на Наврозова. В их взволнованных речах я с удивлением вижу что они чувствуют что "отечество в опасности" и то что они чувствуют что глубокоуважаемого г-на Наврозова нужно защищать до последней капли крови. Защитники (несколько неожиданно) пишут о том что книги г-на Наврозова заслуживают публикации и просят не засорять этот блог а писать критические замечания где-нибудь в другом месте. Или же настойчиво сообщают что дискуссия окончeна. Следует сказать что и сам защищаемый ведет себя как-то удивительно активно и настойчиво. С энтузиамом благодарит поклонников ласково обращаясь к ним не иначе как "милый" и вовсю затыкает рот тем кто не высказывает восхищения его текстом.
Повторю, меня терзают смутные сомнения. Неужели результаты веселого стеба в этом блоге важны для чего бы то ни было? Неужели меня против моей воли записали в некую фокус-группу в которой ведущий с сотоварищи вовсю борются за некий итог обсуждения?
Предупреждать надо!
"Неужели меня против моей воли записали в некую фокус-группу в которой ведущий с сотоварищи вовсю борются за некий итог обсуждения?"
Имеем честь пребывать в данном сладком заблуждении.
Этот блог еще цветочки! Вы почитайте Кантора - там во всю пытаются найти общие категориальные ценности и соответствующий им язык!
К вопросу о достоверности
В одном из своих постов выше я, кажется, возвел на глубокоуважаемого г-на Наврозова напраслину. Для того чтобы в полной мере понять глубину совершенной мною грубейшей методологической ошибки, нам потребуется привести три цитаты из глубокоуважаемого г-на Пьецуха (Вячеслава) горячо любимого посетителями этого сайта.
В своем рассказе "мужчины вышли покурить" Вячеслав Пьецух пишет буквально следующее:
======цитата первая=====================
Двадцать лет обманываешь читателя, обманываешь, а потом понимаешь, что так нельзя. Вернее, настоятельно требуется хоть однажды показать ему закулисную область литературы, изобличить все лукавство этого производства, обнаружить многочисленные уловки, условности, предрассудки, без которых не обходится словесное мастерство. ==================
И после этого глубокоуважаемый г-н Пьецух (Вячеслав) очень профессионально разбирает всю, не к ночи будь помянуто, всю подноготную своего рассказа, в частности обьясняя и следущий абзац:
=====цитата вторая=============
Курить мужчины устроились на новой веранде, только что пристроенной Николаем Прическиным к своему дому по улице Бебеля, N_8, еще пахнувшей свежим деревом и как будто маринованным чесноком
==================
Далее глубокоуважаемый г-н Пьецух обьясняет (в третьей цитате) цитату вторую:
=======цитата третья===========
Нарочно уточненная топонимическая привязка, как, впрочем, и многие другие мелкие реалии жизни, употребляется для того, чтобы придать вымышленному видимость действительного, дескать, как описано, так и было. На что больше было бы веры в бытование Чичикова, если бы на первой странице "Мертвых душ" он въезжал не в губернский город N, а, скажем, в Вологду или в Курск.
==================
А теперь давайте вернемся к обсуждению следующей цитаты из текста глубокоуважаемого г-на Наврозова "Гамлет, с вещами"
==================
В конце 60-х мы жили на даче в одном из наших доморощенных Эльсиноров, по адресу: поселок Московский писатель, ул. Маяковского, д. 4.
==================
Давеча автор этих строк (ошибочно) утверждал что автор тут как бы хвастается адресом и годрится элитарным, не к ночи будь помянуто, детством (проведенным на даче в поселке писателей). Но оказывается, автор просто (начитавшись Пьецуха) хочет придать (Нарочно уточненной топонимической привязкой) своему повествованию побольше, не к ночи будь помянуто, достоверности.
С глубочайшим, по своему обыкновению, уважением,
Максим Никольский
Андрей, Вам надо снять свой портрет, а то всех, наверное, привлекает байроническая внешность и оскаруальдовская интонация. А вообще я рада, что на сайте есть верные и беспощадные к мелочам читатели, мимо которых муха не пролетит... так вот захочешь поговорить о важном, а вокруг все гудит как в салоне мадам Шерер... у Кантора обсуждения поспокойнее.
К вопросу о спасительной (для нашего героя) роли глубокоуважаемой г-жи Плехановой (Леды)
Следует отметить что я лично приветствую хамство глубокоуважаемого г-на Наврозова (Андрея). Хамства так мало в жизни (в последней - одни, не к ночи будь помянуто, реверансы).
Так что для меня было воистину исключительным событием прочитать послание героя нашего времени в котором утверждалось что я бездельник, пенсионер, и что мое поведение неотличимо от поведения психически больного человека ( Глубокоуважаемый г-н Наврозов! Андрей! На бездельника и сумасшедшего я не обиделся, а за пенсионера ответишь отдельно! По всей строгости закона! М.Н.)
Итак, хамство глубокоуважаемого Наврозова я приветствую (хамить всегда, хамить везде, до дней последних донца!), а вот чего я не приветствую совершенно - так это борьбу с хамством глубокоуважаемой г-жи Плехановой (Леды). Эта ее совершенно непропорциональная борьба позволила глубокоуважаемому г-ну Наврозову (и его отмобилизованным защитницам) притвориться что суть всех постов здесь - обсуждение дамочек, дресс-кодов и всяческих внешних видов.
Таким образом, роль глубоуважаемой г-жи Плехановой в истории деструктивна. Она нас отвлекает от обсуждения конкретики текстов текстов глубокоуважаемого г-на Наврозова. И последний, сосредоточив все свои (публицистические) силы на г-же Плехановой, молчит как рыба и не признается, под влиянием ли Пьецуха он адрес папиной дачи вставил в текст о Т.С.Элиоте, или не под влиянием. Ведь интересно же! О Т.С.Элиоте писали тысячи людей и пока ни один (ни один!) адреса папиной дачи не вставлял. Неужели неинтересно почему?
Максим Никольский
"Роль глубоуважаемой г-жи Плехановой в истории" Вам кажется деструктивной, г-н Никольский, потому что "она нас отвлекает от обсуждения" Вашего остроумия. Напрасно Вы беспокоитесь. Ваше остроумие такая же фикция, как мое хамство.
Однако, так как тема моего хамства, видимо, более востребована, чем тема Вашего остроумия, можно посоветовать Вам присоединиться к Леде, а не стоять особняком, ожидая, что Вас оценят. Не лучше ли быть вторым на Снобе экспертом по хамству Андрея Наврозова, чем вообще никем?
"Женщины, мужчины - винтики одной машины" (К.Воннегутт, Колыбель для кошки)
Глубокоуважаемый г-н Наврозов!
Андрей!
Между нами девочками говоря, мне кажется что у Вас с глубокоуважаемой г-жой Плехановой больше общего нежели у меня с ней. Вы оба/обе (как сказать по русски когда один из "говоримых" мальчик, а другая - девочка?), итак, Вы оба дико (ужасно) обижаетесь и Ваши обиды очень влияют на Ваше поведение.
Глубокоуважаемая г-жа Плеханова, к примеру, обидевшись бросила все абсолютно (включая обсуждение текстов "три любви" и "гамлет"), создала зачем-то тему о хамстве, как будто по поводу хамства есть разные мнения.
Вы тоже, в общем-то, обиделись, бросили все абсолютно (включая обсуждение текстов "три любви" и "гамлет").
Одинаково, в общем-то реагируете....
Максим Никольский
- Реклама
Вы находитесь на сайте в режиме гостевого доступа с ограниченным функционалом.
Как
получить полный
доступ? 
Если Вы подписчик журнала или член клуба, пожалуйста, авторизуйтесь в левом верхнем углу экрана
Самое
-
Наташа Барбье: Приходите на митинг в защиту 31 статьи Конституции
-
Какую баню любят члены клуба «Сноб»
-
Антон Носик. Об отставке Путина: точки над i
-
Игорь Мальцев: Позиционная чайная война
-
Анн Демельмейстер отвтила на ваши вопросы
-
«Кремниевую долину» построят в Сколково
-
Андрей Наврозов: Марина всея Атлантики
-
Борис Акимов: А вы в самолетах едите?
-
Стас Жицкий: Книжный спорт, или Опыт спортивного чтения
-
Global Russian Business News. Еженедельный обзор. Выпуск 1
-
Николай Злобин: Россия — отсталая страна. Почему?
-
Дело Русской православной церкви
-
Лобовое столкновение
-
Иван Охлобыстин ответил за колонки
-
Игорь Мальцев: Секс в большом городе и сторноуэйская кровяная колбаса
-
Как Россия проиграла Канаде 3:7
-
Андрей Наврозов: Красота по-американски
-
Максим Кантор: Темные люди
-
Как вы моете руки?
-
Ищу ассистента
-
Иван Охлобыстин: Увы, расист
-
Иван Охлобыстин: Пятая графа
-
Михаил Елизаров: Москва
-
Почему в России гомофобом быть хорошо
-
Иван Охлобыстин ответил за колонки
-
Андрей Наврозов: Три любви
-
Андрей Наврозов: Наряжаем телку (Святочная история)
-
Николай Злобин: Президент Путина
-
Валерий Панюшкин: Имя прилагательное
-
Артем Оганов:
Давайте все
переедем в Китай!
-
Академик из Освенцима
-
Николай Злобин: Несколько ниже президента
-
Евгения Кандиано: Память девичья, но при стрессе включается
-
Борис Акимов: А вы в самолетах едите?
-
Запрещенная вагина
-
Вадим Григорян: Мой рейтинг самых модных мест в Лондоне
-
Николай Злобин: Медведев — за «Агаву»
-
Дети сделали Бейонс
-
Наташа Барбье: Приходите на митинг в защиту 31 статьи Конституции
-
Дарья Разумихина: Друзья, приглашаю вас на показ моей новой коллекции
