Три дня в стране счастья

GETTY IMAGES/FOTOBANK, 
Jens Nrgaard Larsen/Scanpix

Смерть моего юриста оказалась внезапной и несвоевременной. Он умер счастливым (говорят, на цветочном рынке, среди поздних хризантем), не дожив двух дней до момента, когда пришлось бы разбираться с вопросом моего дальнейшего пребывания в России. Виза моя – годичная, многократная – заканчивалась, мне предстояло выехать со своим израильским паспортом вон из здешних мест, а дадут ли мне вернуться, было неизвестно: с одной стороны, между Израилем и Россией вступил в силу договор о безвизовом режиме, с другой – черт его знает, что у пограничников в головах. Я прожила в России восемь лет. Работа, друзья, квартира, психотерапевт, ё....й этот язык, которым я, кажется, намертво приклеилась к морозным железным решеткам, отделяющим прошлое от настоящего в головах у местного населения, – все оставалось здесь, а юрист, который должен был сделать так, чтобы и я оставалась здесь, лежал, усыпанный опавшими длинными лепестками, в пахнущей пестицидами луже посреди Дорогомиловского рынка.

Новый юрист, рекомендованный мне человеком из израильского посольства, оказался молод и почему-то все спрашивал у меня, будет ли кризис. От моих попыток объяснить, что я ничего в экономике не смыслю, он отмахивался, как отмахиваются от кокетливого отказа примадонны спеть за семейным обедом, и продолжал настойчиво интересоваться:

– Но деньги-то как хранить? В банке? В евро? В Китае?

Общаться нам было трудно: я пыталась сперва понять, где я буду жить, а потом уже – на что; он пытался понять, на что будет жить, а потом уже – где.

– Леша, – вопрошала я, – по какому документу я буду здесь жить?

Леша оживлялся:

– На юани?

Я пыталась вернуть разговор в нужное мне русло:

– Леша! Ау! Мне из страны по окончании визы выехать надо или не надо, при безвизовом-то?

– В смысле, вывезти наличность на себе? – задумывался Леша.

– Леша! У меня виза заканчивается! Мне выезжать или нет?! – спрашивала я в отчаянии.

Леша терялся и сообщал:

– Уточню этот вопрос, – после чего исчезал на некоторое время.

Заставить Лешу сосредоточиться на проблеме моей разлуки с чужим Отечеством мне удалось, только пообещав ему, что, вернувшись в Россию, я найду для него специалиста, который точно скажет, в банке, в кадушке, в чулке или еще в каком месте ему хранить деньги. Леша почувствовал, что такого ценного клиента упускать грех, и стал звонить мне по восемь-десять раз в день с вопросами один страшнее другого.

– По уголовным статьям привлекались? – спрашивал Леша.

– Нет, – неуверенно отвечала я.

– А за убийство? – спрашивал Леша.

Двумя часами позже он звонил снова.

– Вот если сегодня надо будет ближе к утру вылететь в регион, за шестьсот километров от Москвы, на два часа буквально, но только никому ни слова – сможете?

– Да, – неуверенно говорила я.

Леша вдруг задумывался и сообщал:

– Нет, самолетом небезопасно. Поедем машиной, ночью. Я поведу лично. Только никому ни слова.

Я жалобно спрашивала:

– Леша, выезжать-то из России мне придется?

Леша в недоумении замолкал.

– Уточню этот вопрос, – говорил он и через три часа снова перезванивал, чтобы спросить: – А есть в России кто-нибудь, кто готов на вас жениться?

GETTY IMAGES/FOTOBANK, 
Jens Nrgaard Larsen/Scanpix

По ночам я лежала и воображала страшные картины, как меня не пускают обратно в Россию. Я представляла себе, что поеду в Прагу и открою там гей-бар «Без п...ы». Я давно мечтаю его где-нибудь открыть. Управлять гей-баром и писать романы, толстые, один хуже другого, как положено графоману в изгнании. Из жизни геев. У меня одни знакомые управляли в Праге борделем, стали миллионерами и были, кажется, совершенно счастливы. Правда, потом почему-то вернулись в Москву.