Павел Лунгин: Россией может управлять не только жестокость

   Конечно, это вопрос о власти и Боге. Это вечная проблема: кесарю кесарево, Богу Богово. Власть трудно соединяется с христианской мифологией и идеологией. Изначальное противоречие есть в любом государстве, которое соприкасается с душой верующего человека. Грозный — идеальный защитник власти, он в этом смысле язычник, еретик, поклоняющийся богу власти. Там есть фраза, которую я взял из его писания: «Да, как человек я грешен, но как царь — праведен». А позиция Филиппа в том, что царь ты или не царь, но если ты человек, то ты или праведен, или грешен, здесь нет двойного счета. Кстати, так получилось, что сегодня я был в Кремле, как член Общественной палаты, и сидел за одним столом с Патриархом. Мы с ним много говорили о противоречии власти и веры, он его хорошо понимает, он говорит, что европейцы закладывают христианское понятие добра и зла в законы. Они в законы закладывают компромисс между государством и личностью. Он верит в этот способ. А вообще, это то противоречие, с которым мы живем, так же как противоречие между богатством и бедностью. Разрешая эти противоречия, этот парадокс вечный, общество развивается. Я думаю, что не надо этого бояться, надо просто осознавать.

Что касается места съемок, то в Москве можно только стоять в пробках. Весь архитектурный комплекс в Суздале — это архитектура XVI века. Там есть дух и идеология того времени, там просто живой, нетронутый, неискаженный XVI век. Конечно, мы потеряли что-то в масштабах архитектуры, но мы постарались разрешить это за счет декораций. Мы построили гигантский опричный дворец, такой зиккурат, который, по идее Грозного, должен был выражать дух опричнины. Масштабы уменьшились, зато идея и чистота остались.   

   Следующий проект совершенно о другом, мне хотелось уйти в современность. Это, правда, такая странная современность. Это история современного молодого человека, рассказанная на фоне оперы «Пиковая дама». Весь этот триллер проходит во время репетиций оперы, с большим количеством музыки и реального исполнения арий Чайковского. Но история эта о желании. Герман мне кажется неимоверно современным образом. Это человек, который хочет жить, хочет денег, хочет славы, хочет всего, у него есть чувство, что его обокрали, и он готов получить все немедленно. Это будет такая поэтическая фантазия на тему «Пиковой дамы», современности и Чайковского.   

   Замечательно Андрей Плахов написал в своей статье в «Коммерсанте», что, по сути дела, образ юродивого из «Острова» тут расщеплен на две личности. Как бы тот образ конфликтует сам с собой. Просто темная сторона ушла в Грозного, а светлая — в Филиппа. Для меня этот проект, конечно, является продолжением «Острова», наверное, он был бы невозможен без него. Там я впервые нащупал и понял, что такое феномен необыкновенного русского юродства, особый тип русской греховной святости.   

   Спасибо, Люба. Я помню прекрасно, что ты была первым зрителем этого фильма, который я показывал еще в не до конца смонтированном варианте, потому что у меня было чувство, что я один, и я хотел показать друзьям, чтобы хоть как-то понять, нащупать, чем я занимаюсь. На каком-то этапе у меня уже было чувство, что я схожу с ума. Я помню, как мы смотрели тот вариант фильма и как твой комментарий ободрил меня и усилил мою уверенность в себе.   

   Дорогой Липницкий, к сожалению, ни в чем не могу с тобой согласиться. Критиковать фильм, конечно, твое право. Фильм должен подвергаться критике, но я считаю, что момент в истории Грозного, когда он был вынужден убить митрополита, чтобы самому стать богом на земле, является ключевым и центральным в его восхождении к абсолютной власти. Конечно, это фильм не голливудский, он намеренно антиголливудский. Если он хочет, чтобы мы из Грозного сделали фильм про Македонского или про Трою, то, наверное, лучше обратиться к произведениям других режиссеров. Не согласен я и с тем, что Мамонов не актер. Он потрясающий актер! Более того, он соединяет в себе архаическую матрицу личности и, как никто другой, может передать мышление и переживания средневекового человека. Он из породы динозавров, которые пришли к нам из средних веков России.

Кстати, об Артеме Троицком. Я встретил его позавчера в Доме художника, он расцеловал меня и сказал: «Наконец-то ты сделал фильм, который мне нравится. Вот “Остров” я не любил, а “Царь” классный».

Так что никак не могу согласиться с Липницким. Ну так что ж, это наше право.   

   Этот фильм житийный, он сделан в основном по житиям святых. Грозный говорит цитатами из Грозного, а Филипп цитатами из Филиппа. Довольно мало было придумано диалогов. Даже их споры мы брали из посланий Грозного Курбскому, из покаяний Грозного и так далее. Мне в этом фильме хотелось отойти от привычной серости, что нет добра и зла, что все более серое или менее серое, я хотел вернуться в мир, где есть черное и белое. На концепт русской власти Грозный наложил некоторую матрицу обидчивого, подозрительного, требующего любви и поклонения, недоверчивого безумия. Какие сложности нужны, чтобы оценить, что потоки людской крови, которые он проливал, — это более сложно, чем нам кажется, чтобы усложнить, может, надо оправдывать зло? Я не знаю, мне не хотелось. Мне показалось, что простой, ясный житийный подход будет более мифологичен. Это же, по сути, попытка создания мифа.   

   Параллелей с XXI веком, наверное, почти нет, есть параллели с XX веком. Они, в общем-то, очевидны. С XXI веком объединяет то, что Россия по-прежнему не имеет исторического сознания. Она осмысляет себя через мифы. Один из самых сильнейших русских мифов, что России нужна крепкая, злая, жестокая власть, что без нее она жить не может. Этот тот миф, который все время возносит и Сталина, и Грозного, и Петра Первого в лучшие цари, будто Россия не могла бы без них выжить. Миф разрушить невозможно, но я хотел бы внедрить в него миф о митрополите Филиппе, потому что Грозные не одиноки и Сталины не одиноки. Вот была пара — Грозный и Филипп, и вместе они составляют Россию. Иначе она давно погибла бы.   

   Спасибо, Марк, ты был щедр ко мне и очень прав в том, что я, правда, до конца не знаю, зачем и почему начинаю ту или иную работу. И знаю, что если она правильная, то вырастет сама из себя, какая-то сила должна подхватить меня и выразиться через меня. Я так чувствую себя, может, это претенциозно, но когда все правильно, то появляется какая-то сила, которая использует меня как кисточку.   

   Я думаю, что Кирилл абсолютно правильно понял. Одна из моих задач была уйти в совсем иное пространство, чем Эйзенштейн, который безусловный гений, и соревноваться с ним не входило в мои задачи. Мне кажется, Эйзенштейн выполнял госзаказ. Он делал это по личному указанию Сталина и снял этот фильм во время войны, когда была тяжелейшая ситуация и патриотический дух, концентрация власти были необходимы. Более того, я думаю, он не разделял идей этой власти, я думаю, они были для него ужасны. Он сделал гениальный ход — ушел в пространство чисто эстетическое. Если смотреть сейчас первую серию «Ивана Грозного», то это напоминает китайскую оперу, театр, но это абсолютно, совершенно эстетическое произведение. Он почти не касался психологии Грозного в первой серии, для него игра теней была важнее психологии царя, которая касалась мистических соединений добра и зла. Когда во второй серии он попытался достаточно скромно коснуться психологии Грозного, показать парадокс власти, показать одиночество тиранов и муки, то он сразу же был жестоко наказан Сталиным. Фильм был запрещен, началась опала. Мне кажется, что «Грозный» Эйзенштейна — это не фильм о Грозном, это фильм об Эйзенштейне, это его фильм прежде всего. Мой фильм не о Павле Лунгине, это все-таки фильм о Грозном, где при помощи удивительных Петра Мамонова и Олега Янковского я попытался вскрыть эту корневую проблему, эту мистерию русской власти. Мне кажется, Кирилл замечательно проанализировал этот фильм и он абсолютно прав.