Потомок Ивана Морозова пытается отсудить у Йеля картину Ван Гога национализированную советской властью. А вы как к реституции относитесь?

Если доводить эту ситуацию до конца, надо понимать, что, например, все, что висит в Пушкинском музее, тоже должно вернуться к наследникам Морозова, Щукина и Боткина. Все, что висит в Эрмитаже, должно вернуться им же, а еще Отто Крепсу и другим людям. Что же мы будем делать? Поэтому я думаю, что это бесполезное занятие. Был такой государственно-политический строй в стране — национализировали все. Все свободны, всем спасибо. Продали, ну Бог им судья. Зато построили Днепрогэс.

Поэтому Йельский университет в этом случае стопроцентно прав, они просто добросовестные благоприобретатели, они никого не обманывали. Пошли и купили картину Ван Гога, которая попала в страну легальным путем. Если это оспаривать, то давайте признаем октябрьский переворот и все произошедшее после него незаконным. И давайте пересмотрим вообще всю историю. Я, кстати, только выиграю от этого. Верну дедушкин доходный домик, замечательную прадедушкину булочную. Все будет хорошо у меня.

Конечно, наивный этот человек, который бьется с Йельским университетом, это, мне кажется, стопроцентно пустая потеря времени и сил. Вообще к реституции надо подходить бережно. Это очень большая проблема, которой надо заниматься грамотно и тонко. Без спешки, без нервов, и понимать что к чему. Этот корпус вещей, мне кажется, не подвергается реституции. Почему тогда не вернуть все остальное? Например, Ван Эйков, проданных в Национальную галерею за рубли из Эрмитажа. Может найтись родственник семьи Романовых, который скажет: «А нас ограбили в результате этой революции. Будьте любезны: вот это, вот это и вот это. И еще двести тысяч десятин земли, пожалуйста, в гектары пересчитайте и закройте, пожалуйста, совхоз «Пиздец коммунизму» на наших родовых землях и, будьте любезны, воротите его нам. Мы там путем самовывода фермеров из Херсонской области поселим и на ренту жить станем».

С одной стороны, то, что сделали большевики, — очевидно несправедливая вещь. Вся эта идея национализации, она вообще несправедлива. Поэтому если как-то восстанавливать историческую справедливость, то вроде бы по идее надо вернуть ему картину. Но с другой стороны, за давностью лет можно было бы и оставить картину Ван Гога Йельскому университету, ну хотя бы потому, что Ван Гог — это все-таки общемировое достояние сейчас и, в общем, не все ли равно, в чьих руках он находится. Главное, чтобы он был доступен для обозрения. Именно эта конкретная ситуация попахивает какой-то меркантильностью. Потому что, если бы этот наследник просил вернуть картину, чтобы поместить ее в наш национальный музей типа Третьяковки, это была бы несколько другая история. Но насколько я понимаю, он просит вернуть ее в свое личное пользование. Хоть он и вправе это просить, но Йельский университет точно так же в праве ему отказать. Поэтому я бы здесь принял сторону Йельского университета, хотя, должен сказать, в каждом конкретном случае есть свои нюансы, которые нужно учитывать.

Сам гадать не стал, спросил американского юриста. Ответ: «Невозможно взять и задним числом изменить правовую структуру целой страны, разве что эта страна сама поменяет свои законы о реституции, как, например, сделала в свое время Латвия. И даже в таком случае новые законы будут действовать только на территории той страны». 

Когда разворачивается очередной скандал с требованием вернуть картины, я всегда призываю войти в положение наследников и поставить себя на их место.

Если бы это ваш дедушка собрал такую коллекцию, а ее отняли, и он лишился бы всего и сразу, и умер от горя в 50 лет. А вы родились в Париже, жили бы бедно и вдруг узнали, кем могли бы быть, если...

Именно такие мысли обуревают правнука Пьера Коновалова (который, вдобавок, наследник миллионов Коновалова и Второва, владельца Спасо Хауса и вообще первого человека в "списке Форбса" за 1913 год), живущего с тещей, женой и двумя детьми в крошечной квартире. Ему хочется чувствовать себя потомком великого Ивана Морозова. Только и всего. И хочет он, и внук Щукина, лишь одного – скромной компенсации, чтобы выжить. Им и в голову не приходит повесить картины дома, просто они выросли во Франции и живут по Наполеоновской конституции, которая никогда не признавала национализации без компенсации.

Я всегда уговаривала наследников не ввязываться в тяжбы. Но они не слушают. В 1933 году были проданы две картины из коллекции Морозова: "Ночное кафе" и портрет М-м Сезанн. Г-н Кларк, купивший их, был добросовестным приобретателем. Так что никаких шансов у Пьера нет. Но ведь наследники Малевича получили кучу денег, так чем, спрашивается, Морозовы хуже?